35 лет назад начался августовский путч, которому посвящено множество книг, воспоминаний и статей. Историк Дмитрий Травин считает, что связь между августом и декабрем 1991 года, когда в Беловежской пуще было подписано соглашение о роспуске СССР, недостаточно осознана. Формальный развал Союза был лишь завершающим этапом длительного процесса, начатого попыткой государственного переворота.
Путь к распаду СССР начался в августе 1991-го, когда Государственный комитет по чрезвычайному положению (ГКЧП) объявил о болезни Михаила Горбачёва, изолировал президента и взял власть в свои руки. Хотя связь между августом и декабрем 1991-го очевидна, путч и Беловежские соглашения часто рассматриваются как отдельные события. Я же полагаю, что Советский Союз прекратил существование именно в августе, и ключевые решения, приведшие к этому, были приняты не в Беловежской пуще, а в Кремле.
На понимание последствий августовского путча влияют две противоположные концепции. Первая, либеральная, утверждает, что все империи неизбежно распадаются. Вторая, конспирологическая, предполагает, что без внешнего вмешательства даже малое событие может привести к падению крупного государства. Обе концепции игнорируют сложность процесса распада, который зависит от множества факторов.
Империи действительно распадаются, но этот процесс непредсказуем. Например, Австро-Венгрия рухнула после поражения в войне, Испания теряла свои колонии на протяжении трёх веков, а Британия, потеряв одни территории, приобретала другие и укреплялась. Нет оснований полагать, что СССР должен был распасться именно в 1991 году. При определённых условиях империя Романовых могла не возродиться в виде Советского Союза или же возродиться в сильно изменённом виде. Однако, если бы большевики не создали СССР, это государство, несмотря на экономические трудности и межэтнические противоречия, могло бы просуществовать дольше благодаря компромиссным соглашениям между элитами, как предполагалось в рамках новоогарёвского процесса подготовки нового союзного договора весной 1991 года.
Что касается действий противников Советского Союза, то им было бы гораздо проще расправиться с государством в августе 1991 года, когда управление страной и армией было фактически парализовано, чем ждать декабря, когда страна начала приходить в себя после шока, и пытаться воздействовать на лидеров, которые в итоге приняли решение о ликвидации СССР. На самом деле, распад Союза был для его противников проблемой, а не решением, так как он вновь актуализировал вопрос о риске применения ядерного оружия, в то время как эффективный контроль Кремля над армией с середины 1970-х годов способствовал разрядке международной напряженности.
Поэтому использование подобных концепций для анализа событий 1991 года не дает нам полной картины. Истинная причина кроется в деталях, и этот «дьявол» обитал не в Беловежской пуще, а в кремлевских коридорах. До августа 1991 года политическое маневрирование руководства Кремля не доходило до крайностей. Во-первых, несмотря на радикальные преобразования в сторону умеренной демократизации, страна продолжала функционировать, хотя и неэффективно. Советская система управления, хоть и работала с трудом, всегда была способна обеспечить поставки продовольствия, тепла и топлива. Во-вторых, политические и экономические реформы опирались на определенные группы интересов. Снижение роли партократии сопровождалось повышением значимости хозяйственной номенклатуры или советов, а уменьшение влияния Кремля и Старой площади — усилением региональных элит. До августа советские институты не разрушались насильственно, их реформировали постепенно. И хотя эти реформы часто были неэффективными, институты продолжали существовать. Только 19 августа все изменилось кардинально.
Союзная вертикаль власти рухнула из-за действий путчистов, которые разрушили хрупкое равновесие, сложившееся за годы перестройки между различными центрами силы: президентом СССР, союзной бюрократией, депутатским корпусом, республиканскими элитами и старой партократией. Можно ли было восстановить этот баланс?
Часто мы связываем судьбу государства с судьбой его лидера, поэтому важно обратить внимание на Михаила Горбачёва. Его легитимность была серьёзно подорвана после возвращения из крымского плена, несмотря на успешное завершение путча.
Важно отметить, что она изначально основывалась на решении 1990 года избирать президента СССР не через всенародное голосование, а через голосование съезда народных депутатов. В условиях двоевластия, существовавшего до августа 1991 года, когда партноменклатура постепенно уступала свои позиции, а депутатский корпус медленно их принимал, Горбачёв, занимавший должности генсека ЦК КПСС и президента СССР, казался неизбежным компромиссным вариантом. Любое изменение его положения могло нарушить хрупкое равновесие, при котором старая власть стремилась вернуть прежние времена, а новая боялась коммунистического переворота. Однако после провала путча такая конструкция потеряла политический смысл, особенно учитывая наличие всенародно избранного президента России Бориса Ельцина и ослабление авторитета Горбачёва.
Теоретически Горбачёв мог бы решить проблему, инициировав всенародные выборы президента СССР, но было очевидно, что он не смог бы на них победить. Ельцин, как победитель августовских событий, легко мог подняться ещё на ступень выше в союзной иерархии. Поэтому Горбачёв естественным образом сосредоточился на развитии Новоогарёвского процесса, надеясь придать ему легитимность не как полноправному президенту, а как необходимому посреднику. Однако этот процесс уже не мог решить острые проблемы, с которыми столкнулись республиканские лидеры в связи с фактическим развалом союзного госаппарата, вызванным действиями ГКЧП.
Руководители, участвовавшие в путче, оказались в тюрьме. Союзный хозяйственный аппарат оказался в состоянии хаоса, с одной стороны, а с другой — осознавал, что с переходом к рыночной экономике он может стать ненужным. В этих условиях чиновники искали возможности перейти на привлекательные должности в коммерческом секторе, который тогда был ещё небольшим. Разрушение этого аппарата стало косвенным последствием путча. Никаких люстраций или репрессий в отношении партократов не проводилось, поскольку демократы часто сами были бывшими партократами и с пониманием относились к своим коллегам. Разрушение аппарата стало частью общего разрушения институтов, вызванного путчем. Старая жизнь стала либо невозможной, либо непривлекательной.
Республиканские элиты были готовы удовлетворить этот запрос. В отличие от союзных, республиканские лидеры обладали легитимностью: на Западе страны их признавали благодаря демократическому избранию, а на Востоке — благодаря традиционным квазимонархическим позициям. Республиканскому госаппарату нужно было срочно решать насущные проблемы, а не ждать восстановления союзного аппарата. Ведь Союз многими воспринимался как бюрократическое препятствие для решения ключевых вопросов.
В некоторых республиках бушевали межэтнические конфликты, которые союзное руководство не смогло урегулировать. В других — существовал запрос на «возвращение в Европу», который союзное руководство блокировало. В третьих — преобладал страх перед антикоррупционными кампаниями, инициированными Москвой, которая не считалась с так называемыми «местными традициями». По всему Союзу было много групп, заинтересованных в его тихому уходу с политической сцены, но крайне мало групп, готовых бороться за его сохранение.
Важно отметить, что все лидеры должны были обеспечивать своих граждан продовольствием, теплом зимой, производством и выплатой зарплат на предприятиях. Эти проблемы можно было решить только через взаимодействие с партнёрами, а не с «летаргическими» союзными органами управления. Теоретики, которые сегодня защищают идею великого Союза, могут считать это мелочами, но для практиков именно эти «детали» были ключевыми.
Те, кто утверждают, что до августа 1991 года не существовало мощных общественных движений за ликвидацию СССР, в целом правы: такие движения существовали только в Прибалтике. Однако главное, что следует осознать, анализируя ситуацию после августа, это отсутствие сильных движений за сохранение распадающегося Союза. Распад был проще, чем его сохранение. Любое союзное руководство в этой ситуации стало своеобразным «чемоданом без ручки», который жалко выбрасывать, но невозможно нести дальше. Развитие событий пошло по пути наименьшего сопротивления.
Мы можем только предполагать, что нашлось бы множество честных борцов за СССР с горящими глазами и горячими сердцами. Но подобные рассуждения остаются лишь фантазиями. После того как путчисты разрушили баланс, к которому все худо-бедно приспособились, возвращение в прошлое стало невозможным. Беловежские соглашения стали не началом, а завершением процесса, который, сами того не осознавая, инициировали члены ГКЧП.
